Навстречу солнцу ползет темная свинцовая громада. На ней то там,
то сям красными зигзагами мелькает молния. Слышны далекие
раскаты грома. Теплый ветер гуляет по траве, гнет деревья и
поднимает пыль. Сейчас брызнет майский дождь и начнется
настоящая гроза.
По селу бегает шестилетняя нищенка Фекла и ищет сапожника
Терентия. Беловолосая, босоногая девочка бледна. Глаза ее
расширены, губы дрожат.
- Дяденька, где Терентий?- спрашивает она каждого встречного.
Никто не отвечает. Все заняты приближающейся грозой и прячутся в
избы. Наконец встречается ей пономарь Силантий Силыч, друг и
приятель Терентия. Он идет и шатается от ветра.
- Дяденька, где Терентий?
- На огородах,- отвечает Силантий.
Нищенка бежит за избы на огороды и находит там Терентия.
Сапожник Терентий, высокий старик с рябым худощавым лицом и с
очень длинными ногами, босой и одетый в порванную женину кофту,
стоит около грядок и пьяными, посоловелыми глазками глядит на
темную тучу. На своих длинных, точно журавлиных, ногах он
покачивается от ветра, как скворечня.
- Дядя Терентий!- обращается к нему беловолосая нищенка.-
Дяденька, родненький!
Терентий нагибается к Фекле, и его пьяное суровое лицо
покрывается улыбкой, какая бывает на лицах людей, когда они
видят перед собой что-нибудь маленькое, глупенькое, смешное, но
горячо любимое.
- А-аа... раба божия Фекла!- говорит он, нежно сюсюкая.- Откуда
бог принес?
- Дяденька Терентий,- всхлипывает Фекла, дергая сапожника за
полу.- С братцем Данилкой беда приключилась! Пойдем!
- Какая такая беда? У-ух, какой гром! Свят, свят, свят... Какая
беда?
- В графской роще Данилка засунул в дупло руку и вытащить теперь
не может. Поди, дяденька, вынь ему руку, сделай милость!
- Как же это он руку засунул? Зачем?
- Хотел достать мне из дупла кукушечье яйцо.
- Не успел еще день начаться, а у вас уже горе...- крутит
головой Терентий, медленно сплевывая.- Ну, что ж мне таперя с
тобой делать? Надо идтить... Надо, волк вас заешь, баловников!
Пойдем, сирота!
Терентий идет с огорода и, высоко поднимая свои длинные ноги,
начинает шагать вдоль по улице. Он идет быстро, не глядя по
сторонам и не останавливаясь, точно его пихают сзади или пугают
погоней. За ним едва поспевает нищенка Фекла.
Путники выходят из деревни и по пыльной дороге направляются к
синеющей вдали графской роще. К ней версты две будет. А тучи уже
заволокли солнце, и скоро на небе не останется ни одного
голубого местечка. Темнеет.
- Свят, свят, свят,- шепчет Фекла, спеша за Терентием.
Первые брызги, крупные и тяжелые, черными точками ложатся на
пыльную дорогу. Большая капля падает на щеку Феклы и ползет
слезой к подбородку.
- Дождь начался!- бормочет сапожник, взбудораживая пыль своими
босыми костистыми ногами.- Это слава богу, брат Фекла. Дождиком
трава и деревья питаются, как мы хлебом. А в рассуждении грома
ты не бойся, сиротка. За что тебя этакую махонькую убивать?
Ветер, когда пошел дождь, утихает. Шумит только дождь, стуча,
как мелкая дробь, по молодой ржи и сухой дороге.
- Измокнем мы с тобой, Феклушка!- бормочет Терентий.- Сухого
места не останется... Хо-хо, брат! За шею потекло! Но ты не
бойся, дура... Трава высохнет, земля высохнет, и мы с тобой
высохнем. Солнце одно для всех.
Над головами путников сверкает молния сажени в две длины.
Раздается раскатистый удар, и Фекле кажется, что что-то большое,
тяжелое и словно круглое катится по небу и прорывает небо над
самой ее головой!
- Свят, свят, свят...- крестится Терентий.- Не бойся, сиротка!
Не по злобе гремит.
Ноги сапожника и Феклы покрываются кусками тяжелой мокрой глины.
Идти тяжело, скользко, но Терентий шагает все быстрей и
быстрей... Маленькая слабосильная нищая задыхается и чуть не
падает.
Но вот наконец входят они в графскую рощу. Омытые деревья,
потревоженные налетевшим порывом ветра, сыплют на них целый
поток брызгов. Терентий спотыкается о пни и начинает идти тише.
- Где же тут Данилка?- спрашивает он.- Веди к нему!
Фекла ведет его в чащу и, пройдя с четверть версты, указывает
ему на брата Данилку. Ее брат, маленький восьмилетний мальчик с
рыжей, как охра, головой и бледным, болезненным лицом, стоит,
прислонившись к дереву, и, склонив голову набок, косится на
небо. Одна рука его придерживает поношенную шапчонку, другая
спрятана в дупле старой липы. Мальчик всматривается в гремящее
небо и, по-видимому, не замечает своей беды. Заслышав шаги и
увидев сапожника, он болезненно улыбается и говорит:
- Страсть какой гром, Терентий! Отродясь такого грома не было...
- А рука твоя где?
- В дупле... Вынь, сделай милость, Терентий!
Край дупла надломился и ущемил руку Данилы: дальше просунуть
можно, а двинуть назад никак нельзя. Терентий надламывает
отломок, и рука мальчика, красная и помятая, освобождается.
- Страсть как гремит!- повторяет мальчик, почесывая руку.- А
отчего это гремит, Терентий?
- Туча на тучу надвигается...- говорит сапожник.
Путники выходят из рощи и идут по опушке к чернеющей дороге.
Гром мало-помалу утихает, и раскаты его слышатся уже издалека,
со стороны деревни.
- Тут, Терентий, намедни утки пролетели...- говорит Данилка, все
еще почесывая руку.- Должно, в Гнилых Займищах на болотах сядут.
Фекла, хочешь, я тебе соловьиное гнездо покажу?
- Не трогай, потревожишь...- говорит Терентий, выжимая из своей
шапки воду.- Соловей птица певчая, безгрешная... Ему голос такой
в горле даден, чтоб бога хвалить и человека увеселять. Грешно
его тревожить.
- А воробья?
- Воробья можно, злая птица, ехидная. Мысли у него в голове,
словно у жулика. не любит, чтоб человеку было хорошо. Когда
Христа распинали, он жидам гвозди носил и кричал: "Жив! жив!"
На небе показывается светло-голубое пятно.
- Погляди-кось!- говорит Терентий.- Муравейник разрыло! Затопило
шельмов этаких!
Путники нагибаются над муравейником. Ливень размыл жилище
муравьев: насекомые встревоженно снуют по грязи и хлопочут около
своих утонувших сожителей.
- Ништо вам, не околеете!- ухмыляется сапожник.- Как только
солнышко пригреет, и придете в чувство... Это вам, дуракам,
наука. В другой раз не будете селиться на низком месте...
Идут дальше.
- А вот и пчелы!- вскрикивает Данилка, указывая на ветку
молодого дуба.
На этой ветке, тесно прижавшись друг к другу, сидят измокшие и
озябшие пчелы. Их так много, что из-за них не видно ни коры, ни
листьев. Многие сидят друг на друге.
- Это пчелиный рой,- учит Терентий.- Он летал и искал себе
жилья, а как дождь-то брызнул на него, он и присел. Ежели рой
летит, то нужно только водой на него брызгнуть, чтоб он сел.
Таперя, скажем, ежели захочешь их забрать, то опусти ветку с
ними в мешок, потряси, они все и попадают.
Маленькая Фекла вдруг морщится и сильно чешет себе шею. Брат
глядит на ее шею и видит на ней большой волдырь.
- Ге-ге!- смеется сапожник.- Знаешь ты, брат Фекла, откеда у
тебя эта напасть? В роще где-нибудь на дереве сидят шпанские
мухи. Вода текла с них и капнула тебе на шею - оттого и волдырь.
Солнце показывается из-за облаков и заливает лес, поле и наших
путников греющим светом. Темная, грозная туча ушла уже далеко и
унесла с собою грозу. Воздух становится тепел и пахуч. Пахнет
черемухой, медовой кашкой и ландышами.
- Это зелье дают, когда из носа кровь идет,- говорит Терентий,
указывая на мохнатый цветок.- Помогает...
Слышится свист и гром, но не тот гром, который только что унесли
с собой тучи. Перед глазами Терентия, Данилы и Феклы мчится
товарный поезд. Локомотив, пыхтя и дыша черным дымом, тащит за
собой больше двадцати вагонов. Сила у него необыкновенная. Детям
интересно бы знать, как это локомотив, не живой и без помощи
лошадей, может двигаться и тащить такую тяжесть, и Терентий
берется объяснять им это:
- Тут, ребята, вся штука в паре... Пар действует... Он, стало
быть, прет под энту штуку, что около колес, а оно и тово...
этого... и действует...
Путники проходят через полотно железной дороги и затем,
спустившись с насыпи, идут к реке. Идут они не за делом, а куда
глаза глядят, и всю дорогу разговаривают. Данила спрашивает,
Терентий отвечает...
Терентий отвечает на все вопросы, и нет в природе той тайны,
которая могла бы поставить его в тупик. Он знает все. Так, он
знает названия всех полевых трав, животных и камней. Он знает,
какими травами лечат болезни, не затруднится узнать, сколько
лошади или корове лет. Глядя на заход солнца, на луну, на птиц,
он может сказать, какая завтра будет погода. Да и не один
Терентий так разумен. Силантий Силыч, кабатчик, огородник,
пастух, вообще вся деревня, знают столько же, сколько и он.
Учились эти люди не по книгам, а в поле, в лесу, на берегу реки.
Учили их сами птицы, когда пели им песни, солнце, когда, заходя,
оставляло после себя багровую зарю, сами деревья и травы.
Данилка глядит на Терентия и с жадностью вникает в каждое его
слово. Весной, когда еще не надоели тепло и однообразия зелень
полей, когда все ново и дышит свежестью, кому не интересно
слушать про золотистых майских жуков, про журавлей, про
колосящийся хлеб и журчащие ручьи?
Оба, сапожник и сирота, идут по полю, говорят без умолку и не
утомляются. Они без конца бы ходили по белу свету. Идут они и в
разговорах про красоту земли не замечают, что за ними следом
семенит маленькая, тщедушная нищенка. Она тяжело ступает и
задыхается. Слезы повисли на ее глазах. Она рада бы оставить
этих неутомимых странников, но куда и к кому может она уйти? У
нее нет ни дома, ни родных. Хочешь не хочешь, а иди и слушай
разговоры.
Перед полуднем все трое садятся на берегу реки. Данила вынимает
из мешка кусок измокшего, превратившегося в кашицу хлеба, и
путники начинают есть. Закусив хлебом, Терентий молится богу,
потом растягивается на песчаном берегу и засыпает. Пока он спит,
мальчик глядит на воду и думает. Много у него разных дум.
Недавно он видел грозу, пчел, муравьев, поезд, теперь же перед
его глазами суетятся рыбешки. Одни рыбки с вершок и больше,
другие не длиннее ногтя. От одного берега к другому, подняв
вверх голову, проплывает гадюка.
Только к вечеру наши странники возвращаются в деревню. Дети идут
на ночлег в заброшенный сарай, где прежде ссыпался общественный
хлеб, а Терентий, простившись с ними, направляется к кабаку.
Прижавшись друг к другу, дети лежат на соломе и дремлют.
Мальчик не спит. Он смотрит в темноту, и ему кажется, что он
видит все, что видел днем: тучи, яркое солнце, птиц, рыбешек,
долговязого Терентия. Изобилие впечатлений, утомление и голод
берут свое. Он горит, как в огне, и ворочается с боку на бок.
Ему хочется высказать кому-нибудь все то, что теперь мерещится
ему в потемках и волнует душу, но высказать некому. Фекла еще
мала и не понять ей.
Засыпают дети, думая о бесприютном сапожнике. А ночью приходит к
ним Терентий, крестит их и кладет им под головы хлеба. И такую
любовь не видит никто. Видит ее разве одна только луна, которая
плывет по небу и ласково, сквозь дырявую стреху, заглядывает в
заброшенный сарай.
