Азарт у Чехова: карты, лото и пари как зеркало русской жизни

11.02.2026

Карточная игра в русской литературе XIX века — тема, исследованная Юрием Лотманом, Владимиром Проппом и десятками литературоведов. «Пиковая дама» Пушкина, «Маскарад» Лермонтова, «Игроки» Гоголя — канонические тексты, в которых карточная игра становится двигателем сюжета. Место Чехова в этом ряду менее очевидно, но не менее значимо. Антон Павлович не писал о роковых поединках за карточным столом — он показывал, как игра проникает в повседневность, становится привычкой, ритуалом и способом существования.

«Винт»: чиновники за карточным столом

Рассказ «Винт», впервые опубликованный в журнале «Осколки» в 1884 году под подписью «А. Чехонте», — самое известное «игорное» произведение Чехова. История создания рассказа известна в записи со слов Ивана Павловича Чехова: брат писателя приехал и стал рассказывать, что в их уезде все играют в винт. Антону Павловичу пришла идея, кому-то — фантазия назвать масти министерствами. Чехов сел за стол и написал рассказ.

Сюжет прост: действительный статский советник Пересолин, явившись на работу раньше обычного, застаёт подчинённых за странной игрой. На столе — не обычные карты, а фотографические карточки, наклеенные на игральные карты. Мастями служат названия учреждений, действительные статские советники — тузы, статские советники — короли, супруги особ IV и V класса — дамы, коллежские советники — валеты. Пересолину было приятно узнать, что он — туз.

Цензура отреагировала предсказуемо. В первой версии масти были названы министерствами, и рассказ был возвращён издателем Лейкиным: «не цензурно». Пришлось переделать. Но даже в смягчённом варианте рапорт цензора содержал резолюцию начальника Главного управления по делам печати Феоктистова: «Запретить».

Критик Михайловский отмечал, что в «Винте» Чехов проявил «изумительную изобретательность по части смехотворных эффектов». Бунин, считавший Чехова одним из самых замечательных русских писателей, сетовал, что для широкой публики он долго оставался «только занятный рассказчик, автор "Винта", "Жалобной книги"».

Но за юмористической оболочкой скрывается точное наблюдение: винт для чиновников — не развлечение, а образ мышления. Они не просто играют в карты — они переносят карточную логику на реальность. Сослуживцы становятся фигурами, иерархия — мастями, служебные отношения — комбинациями. Чехов показывает, как игровое мышление подменяет мышление вообще.

Винт как социальный феномен

Чтобы понять рассказ в контексте эпохи, нужно знать, чем был винт для русского общества конца XIX века. Эта карточная игра, возникшая из сочетания виста и преферанса, к 1880-м годам стала главным развлечением образованного класса. Играли повсюду: в дворянских гостиных, в офицерских собраниях, в чиновничьих канцеляриях, на дачах.

Винт считался коммерческой, а не азартной игрой — то есть исход зависел преимущественно от умения, а не от случая. Это важное различие: ещё в 1761 году императрица Елизавета Петровна установила разницу между коммерческими и азартными играми, запретив вторые. Винт, формально, под запрет не попадал.

Но грань между коммерческой и азартной игрой была тонкой. Ставки за карточным столом могли достигать значительных сумм, а регулярность игры превращала её из развлечения в зависимость. Именно это превращение — тема чеховского рассказа: чиновники играют не потому, что хотят выиграть деньги, а потому, что не могут не играть. Игра стала их способом существования.

«Детвора»: невинность азарта

Если «Винт» — сатира на взрослый мир, то рассказ «Детвора» (1886) показывает азарт в его первозданном, детском виде. Пятеро детей, дожидаясь родителей с крестин, играют в лото на деньги. Ставка — копейка, цифры закрывают стёклышками.

Чехов рисует пять типов отношения к игре. Девятилетний Гриша — азартен, играет только ради денег. Аня — играет ради самого процесса, ради общения. Алёша — ещё не знает цифр, за него карточки закрывает сестра. Соня — играет «ради процесса игры», выигрыш и проигрыш её не волнуют. Андрей, сын кухарки, — мечтатель, его интересует арифметика игры: «сколько на этом свете разных цифр, и как это они не перепутаются».

В нескольких абзацах Чехов создаёт типологию игроков, которая остаётся актуальной и полтора века спустя. Тот, кто играет ради выигрыша. Тот, кто играет ради общения. Тот, кто не понимает правил, но хочет участвовать. Тот, кому безразличен результат. И тот, кого завораживает сама структура игры — числа, вероятности, закономерности.

Пари и скачки: другие формы азарта

Азарт у Чехова не ограничивается карточным столом. В рассказе «Пари» (1889) банкир и молодой юрист заключают пари на два миллиона рублей: юрист добровольно проведёт в одиночном заключении пятнадцать лет, чтобы доказать, что жизнь в любых условиях лучше смерти. Пари — высшая форма азарта: ставкой становятся не деньги, а годы жизни.

Скачки — ещё одна тема, связанная с азартом. В рассказах и записных книжках Чехова встречаются упоминания ипподрома и тотализатора. Скачки в России XIX века были не просто спортивным зрелищем — это была индустрия со своей системой ставок, жокеями, конюшнями и страстными болельщиками. Тотализатор на скачках был одной из немногих форм легализованного пари.

Интересно, что терминология ставок на скачках XIX века имела свою специфику — «верняк», «тёмная лошадка», «фаворит» — многие из этих слов вошли в повседневный язык. Современная терминология ставок стала значительно сложнее: форы, тоталы, экспрессы, система коэффициентов. Для тех, кто интересуется тем, как устроен язык современных ставок, полезным может оказаться справочник обозначений ставок — своеобразный словарь, переводящий профессиональный жаргон на понятный язык.

Лотерея: надежда и разочарование

Лотерея в произведениях Чехова — метафора несбывшихся надежд. В рассказе «Выигрышный билет» (1887) муж и жена обнаруживают, что номер серии их лотерейного билета совпал с выигрышным. Пока жена бежит проверять номер билета, муж в воображении уже распоряжается выигрышем — и одновременно начинает ненавидеть жену, которая может потратить деньги не так, как он хочет.

Лотерейный билет ещё не выиграл, а азарт уже разрушает отношения. Чехов показывает: разрушительна не сама игра, а фантазия о выигрыше. Реальность азарта — не в картах и не в лотерейных билетах, а в голове играющего.

Этот мотив Чехов развивает и в рассказе «Толстый и тонкий», где случайная встреча бывших одноклассников — своего рода «лотерея» социального положения. Кто-то вытянул счастливый билет карьеры, кто-то — нет. И реакция на эту «лотерею» определяет характер человека.

Азарт как диагноз

Для Чехова-врача азарт — не грех и не порок, а симптом. Симптом скуки, пустоты, неспособности наполнить жизнь содержанием. Чиновники в «Винте» играют не потому, что любят карты, — а потому, что служба лишена смысла. Дети в «Детворе» играют, потому что взрослые оставили их одних. Банкир в «Пари» заключает пари не из убеждений — из самоуверенности и скуки.

Чехов не морализирует. Он не говорит, что играть — плохо. Он показывает, что стоит за игрой: какие потребности она удовлетворяет, какие пустоты заполняет, какие характеры обнажает. В этом его метод принципиально отличается от Достоевского, для которого игра — это страсть, рок, метафизическое испытание. У Чехова игра — часть быта, как чай, как разговор, как служба. И именно поэтому она так показательна.

Карточный стол как сцена

Литературоведы отмечают, что карточный стол у Чехова выполняет функцию сцены: за ним раскрываются характеры, обнаруживаются скрытые конфликты, проявляются истинные отношения между людьми. Юрий Лотман, исследовавший тему карт в русской литературе, писал, что «азартная игра принималась как модель и социального мира, и универсума».

Чехов доводит эту идею до логического завершения. Если в «Пиковой даме» карточная игра — поединок с судьбой, то в «Винте» — пародия на службу. Если у Достоевского рулетка — испытание характера, то у Чехова лото — зеркало детской души. Масштаб другой, но точность наблюдения — та же.

Чеховские тексты об игре остаются актуальными потому, что типы игроков не изменились. Изменились карты — от виста к преферансу, от преферанса к покеру, от карточного стола к экрану телефона. Изменилась терминология — от «тузов» и «мастей» к коэффициентам и маржам. Но человек за игрой остался прежним: со своими надеждами, расчётами, иллюзиями и разочарованиями. Именно об этом человеке и писал Чехов.